НЕУТОМИМАЯ ЛОВКОСТЬ СОЗНАНИЯ

 

Так уж вышло, что в мае 2008 года я несколько дней провела в Суздале. Странный это городок – в нем будто даже не два, а три параллельных мира. Первый – вполне себе современный мир турбизнеса, за счет которого здесь и живут. И тут же, стоит отойти на сто метров (не больше) от проложенных экскурсионных маршрутов – по улицам разгуливают куры, гуси; посреди дороги разлеглось большое стадо коз, а рядом сидит хозяйка с хворостиной – нестарая еще баба в платке, с простым, плоским, по виду – мордовским лицом. И кругом монастыри, монастыри; много действующих, и всё женские; монашки охотно рассказывают о мироточащих иконах и разных чудесах – будто и не было вовсе двадцатого века. Это второй мир – древний, сонно-застывший мир почти неправдоподобной красоты многочисленных храмов и удивительной их гармонии с природой.

Но есть еще и третий.

В день приезда везет меня с автовокзала таксист: «посмотрите налево, посмотрите направо» (они там все немножко экскурсоводы). «А вот это наша главная улица. Угадайте, как называется». «Ленина, – отвечаю и попадаю в точку. – Не переименовали, значит». «А чего переименовывать? Был же такой человек». Молчу, ибо вступать в диалог бессмысленно. «Николая они хотят, а Ленина – нет, – продолжает таксист (кто в его понимании эти таинственные «они»?) и сообщает ласково: – А вот и сам Володя». В это время проезжаем мимо памятника на площади, рядом со зданием городской администрации, над которым, естественно, российский флаг. А напротив – женский монастырь, и бронзовый Ильич аккурат на него-то и смотрит. Такая вот диковатая эклектика.

По странному совпадению у меня с собой оказалась книжечка Милана Кундеры (эссе «Нарушенные завещания»), и там как раз о переименованиях, к которым писатель – как и мой таксист – относится с большим неодобрением. Но Кундера – интеллектуал (еще какой! чего стоят хотя бы параллели между прозой Кафки и музыкой Стравинского); один из тех, кого принято называть «высоколобыми» – роскошно образованный человек с огромной эрудицией, одаренный писатель, блестящий эссеист, приверженец «новых форм». Но, кроме того, бывший коммунист, затем «антисоветчик» и эмигрант.

И как-то все сплелось: суздальские действующие монастыри на улице Ленина – и нравственная эклектика кундеровского текста. И родилась мысль написать об одном из тех, кто формирует литературные вкусы и политические взгляды общества.

 

О БОРОДЕ, НАРУЧНИКАХ И ПРАВАХ ЧЕЛОВЕКА НА ПАРКОВКУ

 

Я хочу свести вместе Кундеру «Невыносимой легкости бытия» с Кундерой «Нарушенных обещаний», пятидесятипятилетнего с шестидесятичетырехлетним. И их обоих – с Кундерой сорокалетним («Жизнь не здесь»). Пусть все они встретятся, поговорят, поспорят. В споре, вроде бы, что-то такое должно рождаться…

 

Итак. В своем эссе «Нарушенные обещания» шестидесятичетырехлетний Кундера называет роман «областью, где бездействуют моральные оценки». Красной нитью через все эссе проходит мысль о недопустимости морализаторства в литературном творчестве, тем паче – недопустимости политической пристрастности.

Кто же спорит, разумеется, пространство романа – не место для пропаганды; можно перечислять и перечислять прекрасных романистов, действительно, далеких от политики, тех, кому и в голову бы не пришло, что роман может ставить своей целью выражение каких-то политических взглядов автора. Но – вот незадача – Кундера-то к ним не относится; сам он сбивается на политику даже там, где это, казалось бы, вовсе и не требуется. Для чего, например, в романе «Бессмертие» 90-го года издания мелькнула фигура Солженицына? Да только для того, чтобы, когда героиня во время перебранки на парковке, раздраженно мотнула головой, автор мог сказать: «назовем этот жест жестом протеста против нарушения прав человека». Далее и идет тирада о «фигуре в ореоле бороды и наручников», то есть о Солженицыне. Сам Кундера говорит, что чаще всего недоразумения между ним и его читателями возникают из-за чувства юмора. Ну, разве не забавно, что Солженицын заставил Запад вспомнить о правах человека, и это привело, в конце концов, к отстаиванию права на парковку? Разве не тонко?

 

Но вернемся к эссе «Нарушенные обещания». Часть восьмая, «Дороги в тумане».

В небольшой главке «Смена взглядов как попытка приспособиться к духу времени» Кундера рассказывает о метаморфозе «левых» убеждений знакомой француженки.

«Как-то раз одна французская приятельница сообщила мне, сияя: «Ну, вот, больше нет Ленинграда. Вернулись к старому доброму Санкт-Петербургу!» Меня никогда не приводило в энтузиазм переименование городов и улиц».

Далее писатель повествует, как в 1970 году та же самая женщина была до глубины души возмущена антисоветским анекдотом.

«Подобная смена взглядов касается не только политики, но нравов в целом… И я задаю себе вопрос: помнят ли они /то есть, такие люди – Е.К./ о своих прежних взглядах? Меня вовсе не возмущает, когда люди меняют свои мнения… У Толстого человек тем больше является самим собой, тем ярче его личность, чем больше у него силы, фантазии, ума стать другим.

И, напротив, те, кто, как я вижу, меняют свое отношение к Ленину, Европе и т.д., демонстрируют полное отсутствие индивидуальности. Эта перемена – вовсе не их создание, не их изобретение, не их каприз, не неожиданность, не продукт размышлений, не безумие; в ней нет поэзии; это всего лишь весьма прозаическое желание приспособиться к меняющемуся духу Истории».

 

Прекрасное и очень точное определение, но дело в том, что более всего оно применимо… к самому Кундере.

Это он был в юности ярым приверженцем коммунистического режима; тогда, сразу после победы над фашизмом, престиж Советского Союза (и коммунистической идеологии!) был у левых интеллектуалов очень высок. Подобно своему герою (Яромил из романа «Жизнь не здесь»), юный Кундера «исповедует девиз Артюра Рембо: «Надо быть абсолютно современным».

И это он же, Кундера, стал ярым антикоммунистом в разгар холодной войны, что тоже было вполне современно.

«Так же, как и Яромил, Поль знал, что завтра современность иная, чем сегодня, и что во имя вечного императива современности необходимо уметь предать ее изменчивое содержание…»[1]

Тут целая философия: предательство, совершаемое во имя императива современности, – это уже не предательство, а прямо пир духа.

Препарируя внутренний мир своих героев со всеми их «предательскими» побуждениями, обвиняя и оправдывая одновременно (а на самом деле – и не обвиняя, и не оправдывая, а только меланхолически объясняя), Кундера, чья биография широко известна, как бы и отождествляет себя с ними, и, обращая отчасти на самого себя эти свои обвинения, таким путем очень умно выводит себя из-под града возможных чужих обвинений.

 

Я намеренно не касаюсь здесь известного скандала в связи с якобы доносительством Кундеры; мне представляется бессмысленным обсуждение этого вопроса, поскольку даже чешские «компетентные органы» не смогли дать однозначного вразумительного ответа – ни pro, ни contra – «стучал» или «не стучал».

Но вот кое-какие небезынтересные биографические данные: в 1948 году Кундера вступает в коммунистическую партию (факт сам по себе ни о чем не говорящий: ему девятнадцать – мальчишка); за какие-то неудачные высказывания в 1950 исключен из партии; а в 1956 восстанавливается в КП и пребывает в ее лоне почти пятнадцать лет, вплоть до 1970-го года. Повторное вступление в возрасте двадцати семи лет, в период, когда по всей Чехословакии прошли массовые аресты – это уже не ошибка, не случайность, но сознательный взвешенный выбор взрослого и вполне осведомленного человека. Не будь ввода советских танков – кто знает, как сложилась бы его судьба: стал бы он диссидентом, эмигрантом?

 

«Я думаю о своей юности, проведенной в Чехословакии. Освободившись от первых коммунистических увлечений (Как же освободившись, когда вторично вступил в КП? – Е.К.), мы ощущали каждый шажок в сторону от официальной доктрины как проявление храбрости. Мы протестовали против преследования верующих, защищали запрещенное модернистское искусство, оспаривали глупость пропаганды, критиковали нашу зависимость от России. Поступая так, мы чем-то рисковали, не сильно, но все же рисковали, и эта (небольшая) опасность доставляла нам приятное моральное удовлетворение. Как-то раз мне пришла в голову ужасная мысль: а что, если эти бунтарские выходки были продиктованы не внутренней свободой, не храбростью, а желанием понравиться другому суду, который где-то в тени уже готовился к заседанию?»[2]

Лучше не скажешь. После этого не без кокетства сделанного признания, кому придет в голову в чем-то упрекнуть столь откровенного человека?

 

На деле, верность взглядам может быть признаком ограниченности, а может – не быть; переменчивость во взглядах может быть признаком беспринципности, а может – не быть. В общем случае, ни то, ни другое ни о чем не говорит. В каждом отдельном случае, у каждого отдельного человека – всё по-разному.

Единственно, что, как мне кажется, непозволительно человеку переменчивых взглядов, что непозволительно ему с моральной точки зрения – это яростные выпады против инакомыслящих в творческом плане. Кундера себе это позволяет.

 

Но дадим снова высказаться Кундере шестидесятичетырехлетнему. В эссе «Нарушенные обещания» он связывает переименование городов и улиц и развенчание тех или иных деятелей культуры с кафкианским «Процессом»; для него все это – как бы продолжение «Процесса».

 

«… В начале постепенного крушения коммунистической идеологии процесс против Карла Маркса (кульминация этого процесса происходит сегодня – памятники ему демонтируются в России и за ее пределами) оттолкнулся от нападок на его личную жизнь…»

«Даже когда начинают суд над мертвыми, это делают для того, чтобы умертвить их во второй раз; сжигая их книги…, уничтожая поставленные им памятники, переименовывая улицы, носившие их имя».

 

Позиция вполне ясная: нельзя было переименовывать Ленинград (см. выше эпизод с француженкой); и неважно, что город столетиями носил другое имя – предшествующее переименование для Кундеры имело, видимо, сакральный смысл. Не следовало сносить памятники – неважно кому («Всё это – наша история!» – знакомая фраза, не правда ли? А вот немцы снесли памятники Гитлеру – что, не должны были?).

С одинаковой запальчивостью Кундера осуждает любые «процессы», в кучу мешая всех – Бунина (над которым, сказать по правде, никакого «процесса» не было; книжки его не печатали в СССР – так и никого из эмигрантов не печатали) и Мандельштама, а с ними вполне «революционного» Пильняка, и «нежного» революционера Бухарина; и тут же – обвиняемых в пронацистских взглядах Хайдеггера и Гамсуна, а потом – обвиняемых в коммунизме Горького и Маяковского (эссе написано в 1993 году; сейчас опять модно превозносить Маяковского), в особенности сокрушаясь о последнем:

 

«Можно задать себе вопрос: кто наиболее слеп? Маяковский, который сочиняя свою поэму о Ленине, не знал, куда приведет ленинизм? Или мы сами, верша свой суд над ним по прошествии десятилетий и не замечая окутывавший его туман?»

 

Ну, к чему это фарисейство? Как это Маяковский не знал, куда приведет ленинизм, когда на тот момент – уже привел к террору. Или для автора-чеха самые страшные последствия ленинизма – ввод советских танков в Чехословакию в 68-м году, которого поэт предвидеть, ясное дело, не мог?

 

Смысл кундеровской «теории тумана» следующий: в настоящем мы все окутаны туманом, мешающим беспристрастной оценке реалий современности, зато прошлое видим ясно (туман рассеялся) и позволяем себе его судить. Безупречная стилистика кундеровского текста кого угодно убедит в чем угодно, но предлагаю все-таки улавливать суть за ловкой фразой. А суть такова: до 1968 года (т.е. до советских танков) Кундера чувствовал себя вполне комфортно в лоне КП. Таким образом, человек пребывает «в тумане» до тех пор, пока его, мягко говоря, не прихватили за…, словом пока «неприятности» не коснулись его лично – а как прихватили, тут уж «туман» немедленно рассеивается.

 

Но вернемся к отуманенному Маяковскому.

Поэт обслуживал режим большевиков. Плохо это или хорошо – как на чей взгляд. Делал ли он это по зову души или же руководствовался стремлением приблизиться к тогдашним власть предержащим, ведомо только ему. Возможно, он был гениально одарен – судить не берусь, знатоком поэзии себя не считаю. Но, по мне, вместо того, чтобы разливать сахарный сироп и сокрушаться о «тумане» в голове Маяковского, честнее было бы сказать: «да, Маяковский обслуживал кровавый режим, но он – талантливый поэт, а талант оправдывает всё». Точка, не обсуждается.

Но нет – Кундера ищет именно оправданий. (Почему, почему он так настойчиво, так страстно их ищет? Не помню, кому принадлежит великолепное наблюдение – вроде бы, Зинаиде Гиппиус: «писатель в своей прозе – голый». По-моему, это именно тот случай.)

Кундера призывает понять «экзистенциальное значение» литературного произведения:

«Именно в этом заключается власть культуры – она искупает ужасы, превращая их в экзистенциальную мудрость».

Поскольку мне трудно представить, каким образом и какие именно стихи Маяковского «искупают ужасы», повторно предлагаю поступить проще. Выдвинуть всего лишь одно утверждение, всего лишь один постулат как неоспоримую истину: таланту позволено всё – и никаких больше дискуссий. Рискнёте согласиться?

Герберт фон Караян был фашист; партийный билет «наци» не сжигал, а хранил всю жизнь. От этого он не перестал быть великим дирижером. Но из того факта, что он был великим дирижером, вовсе не следует, что его нельзя назвать фашистом или что нужно искать объяснений, почему он стал фашистом. Да какое это имеет значение? И какое имеет значение, почему Маяковский обслуживал режим большевиков. Либо он великий поэт, либо нет. А сантименты излишни, когда речь идет о добровольном – да от всей души! – сотрудничестве с кровавыми режимами.

 

И если такие, как Маяковский, «экзистенциально» оправдывали и даже прославляли революционную резню, то разве не благодаря их творческим усилиям большевикам удалось набросить на свой террор флер романтики и героики, до сих пор столь соблазнительный для многих непуганых «левых»?

ЦЕНА БЕСПРИСТРАСТНОСТИ

 

Вообще, с точки зрения истинного интеллектуала хорошим тоном может считаться только лишь абсолютная беспристрастность. А если в нее добавлена изрядная порция иронии – так это нынче и вообще мейнстрим. Но есть ли в этом новизна? Оригинальна ли хоть сколько-нибудь такая позиция?

 

«Еще не настало время разбираться в русской революции беспристрастно, объективно» … Беспристрастно! Но настоящей беспристрастности все равно никогда не будет».

Чьи это слова? Да Ивана Алексеевича Бунина, сказанные им более девяноста лет назад, в «Окаянных днях» (запись от февраля 1918 года). Что-нибудь изменилось?

Прав, прав Иван Алексеевич – и по сей день, на самом деле, нет никакой беспристрастности, да и не может быть, потому что внутренний запрет интеллектуала на моральные оценки есть фактическое оправдание преступных действий, а глубокомысленная, да ироническая беспристрастность – всего лишь глумление над жертвами.

 

Я снова мысленно переношусь в Суздаль. Там, в одной из построек Спасо-Ефимьевского монастыря – музей, а прежде была тюрьма (с 1923 года – во владении НКВД). На стене, под стеклом – письмо заключенной: «Моим детям, внукам, потомкам: не забывайте нас… я прошу, я требую, я заклинаю вас – никогда ничего не прощать нашим палачам».

Это кричит сама «лагерная пыль», но в десяти шагах, на улице Ленина, ее крик никто не слышит. Ибо «все это – наша история; нам одинаково дороги обе стороны».

И не надо фарисействовать, витийствовать, лукавить и всячески умножать сущности – «бритва Оккама» неплохо учит видеть суть вещей: «все, что может быть объяснено по многим основаниям – может быть так же хорошо и даже лучше объяснено с помощью одного основания». А суть в том, что примирять жертву с нераскаявшимся убийцей – означает автоматически вставать на сторону убийцы.

И такая беспристрастность – не христианская добродетель, не величие души, но ее вялость, аморфность, дряблая немощь. В общем, «ты не холоден и не горяч».

 

ОРУЭЛЛ И ЕГО «ПЛОХОЙ РОМАН»

 

В кундеровских эссе нет ни одного писателя, ни одного литературного произведения, о которых бы автор отзывался с такой яростью, как об Оруэлле и его романе «1984». Собственно говоря, это и вообще единственный роман, вызвавший у него столь негативную реакцию – роман, однозначно определяемый им как «зло». (Видимо, куда большее, чем скромная и непритязательная поэма Маяковского «В.И.Ленин»).

Я вынуждена привести здесь большой отрывок из эссе Кундеры «Нарушенные обещания». (Чтобы читателю было понятно, причем тут «окна»: роман Оруэлла сравнивается с «Процессом» Кафки).

 

«В этом романе, пожелавшем выглядеть устрашающим портретом вымышленного тоталитарного общества, нет окон[3]; здесь нельзя мельком увидеть болезненную девушку с кувшином, наполняющимся водой; этот роман наглухо закрыт для поэзии; роман? политическая мысль, ряженая романом; мысль, безусловно, правильная и ясная, но искаженная своим переодеванием в роман, делающим ее неточной и приблизительной. Если форма романа вносит неясность в мысль Оруэлла, дает ли она что-то взамен?»

 

Во-первых: так все-таки ясная у Оруэлла мысль или неясная? А во-вторых, кто читал роман Оруэлла, тот знает: «окна» там как раз есть (дались Кундере эти окна!). Из окна комнатки, что тайно снимают Уинстон и Джулия, они видят здоровенную тетку, вешающую белье и распевающую шлягеры. Или здоровая тетка Оруэлла хуже болезненной девушки Кафки? Да, и вообще, Оруэлл – это Оруэлл, Кафка – это Кафка. Почему надо одного «ставить в пример» другому? Это нелепо. И я не знаю, какую поэзию нашел Кундера в чудовищном «Процессе»; по мне, ее там нет – как нет и у Оруэлла, потому что в тех обществах, которые они оба нарисовали, поэзии нет места.

Но продолжу прерванную цитату: «Освещает ли она /форма романа/ тайну человеческих ситуаций, к которым нет доступа ни у социологии, ни у политологии? Нет: ситуации и персонажи плоские, как на плакате. В таком случае, оправдана ли она хотя бы тем, что популяризирует интересные идеи? Тоже нет. Поскольку идеи, заложенные в роман, уже срабатывают не как идеи, а именно как роман, а в случае с «1984» они срабатывают как плохой* роман.

Пагубное воздействие романа Оруэлла заключено в беспощадном сужении реальности до ее чисто политического аспекта и в сужении этого же аспекта до самого образцово негативного, содержащегося в нем. Я отказываюсь оправдать это сужение реальности, сделанное под предлогом того, что оно потребовалось в качестве пропаганды в борьбе с тоталитарным злом. Ибо это зло – это как раз и есть сужение жизни до политики, а политики – до пропаганды. Таким образом, роман Оруэлла, вопреки намерениям автора, сам стал частью тоталитарного духа, духа пропаганды. Он сводит (и учит сводить) жизнь ненавистного общества к простому перечислению его преступлений».

 

«Отказываюсь оправдать» – это сильно, но чересчур самонадеянно.

Но почему Кундера, находящий массу оправданий для Маяковского, не находит «оправданий» для Оруэлла? Потому, видите ли, что роман Оруэлла – «плохой», «неталантливый». А поэма Маяковского «В.И.Ленин» талантлива? «Он к товарищу милел людскою лаской. Он к врагу вставал железа тверже». (Ох, и загадочная фраза! Фрейда бы она, несомненно, заинтересовала). Или вот так: «Вовек такого бесценного груза /Еще не несли океаны наши, / как гроб этот красный, к Дому союзов/ плывущий на спинах рыданий и маршей». Это он о ценности трупа, если кто не понял (точно, без Фрейда тут не обойтись). Но идем дальше. Поэма «Хорошо», «Тучи-кочки переплыли летчики. Это мои летчики» – талантливо? «Воспаленной губой припади и попей из реки по имени Факт». (Что за болезнь поразила губу? И почему к реке по имени «Факт» надо припадать исключительно воспаленной губой? И припадают вообще-то губами – попробуйте-ка попить, припав к реке одной губой. И как факт может быть рекой?) Список «шедевральных» цитат можно продолжать до бесконечности. «Ах, оставьте! Он был окутан туманом!» Но, позвольте, причем здесь туман, когда речь о стиле? То есть, если автор наваял дрянь, но его личность Кундере симпатична – тогда «ах, оставьте!», всё равно – талант. А если автор и его взгляды Кундере не нравятся – тогда и «роман плохой». В общем, обычный пропагандистский трюк: не нравятся взгляды – дави на «нехудожественность», и достигнешь большего эффекта.

 

Неужели Кундера не понял, что мир «1984»-го и показан таким страшно, предельно выхолощенным, потому что никакого воздуха, никакого просвета в обществе тотального подавления личности просто нет, там дышать нечем, там живой душе делать нечего.

Я не верю, что Кундера мог этого не понять. Значит, дело в чем-то другом, в чем-то тщательно скрытом. В чем же? Оруэлл наступил Кундере на любимую мозоль? Вот именно. «Да бросьте, ребята, не все так страшно, не надо драматизировать. И вообще… Пафос – ф-фу, это пошло, это пропаганда, китч. Жить можно везде, и довольно неплохо. Жил же я в Чехословакии при Советах. Еще и фрондировал помаленьку».

Но почитаем лучше самого Кундеру.

 

«Когда через год или два после конца коммунистического режима я разговаривал с чехами, я слышал в словах каждого этот оборот, ставший своего рода ритуалом, эту непременную преамбулу всех воспоминаний, всех их раздумий: «после этих сорока лет коммунистического ужаса» или же «эти ужасные сорок лет», но главным образом: «сорок потерянных лет». Я смотрел на своих собеседников: их не вынуждали эмигрировать, их не посадили в тюрьму, не выгнали с работы, даже их репутация не была испорчена; все они прожили жизнь в своей стране, в своей квартире, в своей работе, как положено, отдыхали, дружили, любили; выражением «эти ужасные сорок лет» они сводят свою жизнь к одному ее политическому аспекту. Но неужели даже политическую историю последних сорока лет они прожили как сплошной неделимый отрезок, состоящий из ужасов? Неужели они забыли те годы, когда смотрели фильмы Формана, ходили в маленькие нонконформистские театры, рассказывали сотни анекдотов и весело насмехались над властью? Если все они говорят о сорока ужасных годах, это потому, что они оруэллизировали воспоминания о собственной жизни…»

 

И в этом тоже, оказывается, Оруэлл виноват. Но он-то писал не о чешском социализме, не о чехах в уютных театриках и кафешках. И даже не о русских, и не о «дядюшке Джо», если кто не понял. Он писал о наднациональном ГУЛАГЕ, пожравшем весь мир. И кому кажется, что это невозможно… Гм…

Фашистские лагеря смерти, большевистские «исправительные» лагеря, кошмарные восточные режимы – от дикой Кампучии Пол Пота до просвещенной Японии времен «медицинских» экспериментов над пленными китайцами, и так далее, и так далее… Мир стоял близко, очень близко к тому кошмару, что показан Оруэллом. И поэтому роман-предупреждение Оруэлла даже не кричит – он вопит.

Нам не дано прозревать будущее, а нынешний наш мир балансирует на тоненькой жердочке между демократией и тоталитарными режимами, как циркач на канате. Словом, дай Бог, чтобы оптимисты оказались правы. Но пусть хотя бы один такой роман – предельно страшный, предельно безвоздушный – пусть он будет! Чтобы интеллектуалы кундеровского склада не промывали нам мозги: мол, в концлагере тоже можно жить. Нет, там жить нельзя.

А фрондирующих театров там нет, и фильмы Формана не показывают. И чехи жили еще далеко не в концлагере.

 

Неправда, что у Оруэлла герои плоские, как на плакате. Будь так – никого бы не тронула пронзительная история их поруганной любви.

После немыслимых пыток, любящие отрекаются от любимых. «Сделайте это с ней, с ней! Не со мной – с Джулией!» И последнее свидание двух уже по сути мертвецов. «Я предал тебя. – Я предала тебя». Не знаю слов, сильней и горше, чем эти.

 

Ну, разве что кундеровские: «Я люблю тебя, поскольку ты полная противоположность китча. В империи китча ты считался бы монстром».  О, это высоко.

 

 ВСЁ, ЧТО ВЫ ХОТЕЛИ ЗНАТЬ ОБ АДМИНИСТРАТИВНОМ УДОВОЛЬСТВИИ, НО БОЯЛИСЬ СПРОСИТЬ

 

Я позволю себе сделать небольшое лирическое отступление и слегка коснуться творчества поэтического кумира Милана Кундеры.

Как известно, о вкусах не спорят. Иван Алексеевич Бунин считал, что литературный талант может быть оценен исключительно специалистом.

«Толстой говорил: «Теперь успех в литературе достигается только глупостью и наглостью». Он забыл помощь критиков. Кто они, эти критики? На врачебный консилиум зовут врачей, на юридическую консультацию – юристов, железнодорожный мост оценивают инженеры, дом — архитекторы, а вот художество всякий, кто хочет, люди, часто совершенно противоположные по натуре всякому художеству. И слушают только их. А отзыв Толстых в грош не ставится, — отзыв как раз тех, которые прежде всего обладают огромным критическим чутьем…».

Мне кажется, тут Иван Алексеевич все-таки ошибался, и, скажем, лекции В.В.Набокова о русской литературе тому подтверждение. Вот ведь блестящий писатель Набоков, непревзойденный мастер языка, а такое в своих лекциях отмачивал, что хоть святых выноси: Достоевского называл автором детективов, пишущим со «стопроцентной банальностью каждого слова», «дешевым красноречием» и «тошнотворной безвкусицей»; Сартра – его посредственным подражателем; пастернаковский роман «Доктора Живаго» считал образцом пошлости, ну и так далее.

Какой же критерий тогда и применять? Сложный это вопрос. Но если что-то похожее на критерий и существует – то, пожалуй (да и то с оговорками), только проверка временем.

 

Открываем Большую Советскую Энциклопедию 1953 года издания. «Маяковский – великий русский советский поэт»; «Демьян Бедный – выдающийся русский советский поэт». Но кто помнит сегодня о «выдающемся»? А если старики еще и помнят, так только: «Демьян Бедный – мужик вредный», да, может, еще строку анонимного критика: «Иуда был, Разбойник был – тебя, Демьян, лишь не хватало». А ведь хвалили когда-то, и как хвалили, каких только наград ни удостаивали; Маяковский отмечал «силу басенного приема» Д.Бедного; миллионными тиражами издано полное собрание сочинений в 20-ти томах; партия оценила его «исключительные заслуги». А в памяти потомков остался Бедный-Придворов (или бедный Придворов) бездарнейшим рифмоплетом-агитатором.

А вот выдержка из БСЭ 1953 года издания:

«В речи 6 марта 1922 года на заседании коммунистической фракции съезда металлистов В.И.Ленин сказал: «Вчера я случайно прочитал в «Известиях» стихотворение Маяковского на политическую тему… Давно я не испытывал такого удовольствия с точки зрения политической и административной. В своем стихотворении он вдрызг высмеивает заседания и издевается над коммунистами, что они все заседают и перезаседают. Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно». Высокая ленинская оценка, имевшая для М. огромное вдохновляющее значение, свидетельствовала об укреплении поэта на реалистических позициях».

 

Ленин как-никак, а получил классическое образование. Поэтому «насчет поэзии» всё же засомневался и сообщил съезду металлистов исключительно о полученном «административном удовольствии». Что и говорить, высокая оценка творчества поэта!

Тогда, быть может, оценки БСЭ (которые, в отношении Маяковского, и сейчас применяются) не совсем адекватны? И как Придворов – не «выдающийся», так и Маяковский – не «великий»? Ну, пусть, новатор, открыватель каких-то «форм», бунтарь и реформатор.  Но «величие»…

Давайте, что ли, почитаем Маяковского. Я намеренно (или злонамеренно) убрала «лесенку» – ведь не в «лесенке» же всё новаторство. Вот несколько цитат из поэмы «В.И.Ленин»:

 

Питерцы всё еще всем на радость

лобзались, скакали детишками малыми,

но в красной ленточке, слегка припарадясь,

Невский уже кишел генералами.

За шагом шаг — и дойдут до точки,

Дойдут и до полицейского свиста.

Уже начинают казать ноготочки

Буржуи из лапок своих пушистых.

Сначала мелочь — вроде мальков.

Потом повзрослее — от шпротов до килечек.

Потом Дарданельский, в девичестве Милюков,

за ним с коронацией прет Михаильчик.

 

(«Михаильчик» – это Великий Князь Михаил Александрович. Ну, что за детский сад!)

 

Дом Кшесинской, за дрыгоножество подаренный,

нынче — рабочая блузница.

 

В очках манжетщики, злобой похаркав,

ползли туда, где царство да графство.

Дорожка скатертью! Мы и кухарку

Каждую выучим управлять государством!

 

Я знал рабочего. Он был безграмотный.

Не разжевал даже азбуки соль.

Но он слышал, как говорил Ленин,

и он знал — всё.

 

Ну, и так далее. Кундера называет Маяковского величайшим поэтом современности. Вот это и есть «величие»? Серьезно? Как у Пушкина, Шекспира? Или (перефразируя Булгакова) на самый худой конец – у Блока, Пастернака? Да бросьте.

Перед нами – работа пропагандиста: местами – удачная, местами – не слишком.

«Ах, но как же его лирика?! Ведь вот же: «Если звезды зажигают, значит это…»

Да хватит, хватит уже про эти «звезды» – они в каждой славословящей статье. Как если б из всего Пушкина можно было выудить лишь одно лирическое «чудное мгновенье».

 

Как оценивали Маяковского современники-литераторы (помните критерий оценки творчества по Бунину)? Одни восхищались, другие плевались (как сам Бунин), так что мнения литераторов не помогут.

Прошел ли Маяковский проверку временем? Вот тут не поспоришь – да, прошел. И так укрепился в учебниках, что теперь уж ничем не вытравишь. Экзальтированные девочки с гуманитарным образованием им и посейчас увлекаются. Отчасти, потому, что «мир огромив мощью голоса, иду красивый, двадцатидвухлетний», и что была ведь и несчастная любовь, и выстрел был, и жизнь поэта стала легендой, а сам он – мифом. Маяковский сегодня – это такой «протестный» бренд. Вроде майки с изображением Че Гевары. А при вновь вспыхнувшем интересе к модернистам двадцатых годов XX века – и вовсе мейнстрим.

 

А все-таки очень хочется похулиганить.

Предлагаю читателю отгадать загадку: какие из приведенных ниже четверостиший принадлежат перу великого советского поэта Маяковского, какие – выдающегося советского поэта Демьяна Бедного, а какие – пародия одного знаменитого писателя (а чья – не скажу, и «маяковскую» лесенку уберу – чтоб никаких подсказок) Да, и еще: в одном четверостишии мною злокозненно изменено одно слово – тоже, чтоб избежать подсказки. Отвечать лучше всего – быстро, с ходу. Ну, и, разумеется, без яндекса и гугла.

 

«Да-ёшь?!» — «Да-ёшь!» — В движенье массы.

«Свалил?» — «Готово!» — «Будь здоров!»

Как мне смешны тогда гримасы

Литературных маклеров!

 

Нужна ли Правде позолота?

Мой честный стих, лети стрелой —

Вперёд и выше! — от болота

Литературщины гнилой!

 

Вообразите, ни реп нет,

Ни баклажанов, ни брюкв…

Так и песня, что днесь у нас крепнет,

Задыхалась в луковках букв.

 

Мы жрали кору, ночевка — болотце,

но шли миллионами красных звезд,

и в каждом — Ильич, и о каждом заботится

на фронте в одиннадцать тысяч верст.

 

Шли мы тропинкой исторенной,

Горькие ели грибы,

Пока ворота истории

Не дрогнули от колотьбы!

 

Пока, белизною кительной

Сияя верным сынам,

С улыбкой своей удивительной

Кормчий не вышел к нам.

 

Он земной, но не из тех, кто глазом

Упирается в свое корыто.

Землю всю охватывая разом,

Видел то, что временем закрыто.

 

И ему и нам одно и то же дорого.

Отчего ж, стоящий от него поодаль,

я бы жизнь свою, глупея от восторга,

за одно б его дыханье отдал!

 

Пройдут года сегодняшних тягот,

летом коммуны согреет лета,

и счастье сластью огромных ягод

дозреет на красных октябрьских цветах.

 

Я «обкатала» эту загадку на друзьях и близких – почти все ошиблись хотя бы в одном случае (а большинство – в двух-трех). О чем это говорит, оставлю без комментариев.

 

Но довольно поэзии – вернемся, наконец, к Кундере.

 

АХ, ЭТИ РУССКИЕ!

 

Мои соотечественники, возмущенные «антирусским» романом «Невыносимая легкость бытия», всё же чересчур обидчивы – Кундере не за что нас любить. Конечно, неприятно, что он упорно говорит не «большевики», не «советы», а «русские». (Попутно еще подчеркну: если оруэлловский тоталитарный мир – это весь мир, он не «национален», то у Кундеры тоталитаризм и «русские» – практически синонимы; для интеллектуала такая узость взгляда неприлична).

 

«Все предшествующие преступления русской империи совершались под прикрытием тени молчания. Депортация полумиллиона литовцев, убийство сотен тысяч поляков, уничтожение крымских татар…»

 

Как видим, речь идет о действиях «русской империи» против инородцев. Внутренняя политика большевистского СССР с истреблением русского населения Кундеру совершенно не занимает.

 

«Тереза вспомнила дни вторжения. Девушки в мини-юбках ходили с национальными флагами на шестах. Это было неким сексуальным покушением на солдат, обреченных на многолетнюю половую аскезу. Они, должно быть, чувствовали себя в Праге, как на планете, выдуманной писателями-фантастами, на планете невообразимо элегантных женщин, которые демонстративно выражали свое презрение, вышагивая на длинных красивых ногах, каких не увидишь в России последние пять или шесть столетий».

 

Интересно, откуда автор знает, какие ноги были у русских женщин пятьсот лет назад? А семь столетий назад в России длинные красивые женские ноги, видать, еще водились? Справедливости ради, надо сказать, что до второго десятилетия двадцатого века никаких женских ног вообще никто на улице не видел – их закрывали юбки. Здесь автору изменяет и вкус, и здравый смысл.

Но, в общем, вряд ли стоит оскорбляться. Во-первых, если помните, Пушкин, тоже был не лучшего мнения о ногах соотечественниц. А во-вторых, я внимательно перечитала книгу – по меньшей мере, процентов 80 ее объема отведено любви и сексу (или, скорее, сексу и любви). О коммунизме там немного, о русских – всего-то несколько страничек. Правда, впечатляющих, что и говорить.

 

«Лишь в 1980 году мы смогли прочесть в «Санди таймс», как умер сын Сталина, Яков. Взятый в плен во время второй мировой войны, он был помещен в немецкий лагерь вместе с английскими офицерами. У них был общий сортир. Сын Сталина обычно оставлял его после себя загаженным. Англичанам не по нутру было видеть сортир, измазанный говном, хотя это и было говно сына самого могущественного тогда человека в мире. Они попрекнули его. Он оскорбился. Они продолжали попрекать его и принуждали чистить сортир. Яков возмутился, рассорился с ними, затеял драку. В конце концов попросил у начальника лагеря выслушать его. Хотел, чтобы тот рассудил их. Но спесивый немец не пожелал говорить о говне. Сын Сталина не смог снести унижения. Исторгая в небо страшную русскую брань, он бросился к заряженной электрическим током колючей проволоке, ограждавшей лагерь. И угодил прямо в цель. Его тело, которому уже никогда больше не суждено было загадить англичанам сортир, так и осталось висеть на проволочном заграждении».

 

Культуру, не способную оценить такой юмор, Кундера называет культурой китча. И если меня, каюсь, приведенный абзац шокировал (не потому, что речь шла о сыне Сталина, конечно, но о смерти военнопленного солдата в лагере), следовательно, я, по Кундере, воспитана на культуре китча.

Для чего я привела здесь этот отрывок? Вовсе не для эпатажа. Просто этот текст принадлежит перу писателя, требующего от других политической и моральной беспристрастности. Брезгливо морщившегося от «пристрастности» Оруэлла.

Да простятся мне такие слова, но, ох и лукавый же человек!

 

И еще немножко о русских у Кундеры. Роман «Бессмертие» – скопище исторических анекдотов, но, бывает, Кундера рассказывает там анекдоты в современном смысле этого слова. Например, нижеследующий, который предлагаю оценить в контексте романа.

 

«Ах эти русские… Когда я жил в Праге, там ходил анекдот о русской душе. Чех с ошеломляющей быстротой соблазняет русскую женщину. После совокупления русская говорит ему с бесконечным презрением: «Моим телом ты овладел. Но душой моей не овладеешь никогда!» Прекрасный анекдот. Беттина написала Гёте пятьдесят два письма. Слово «душа» встречается в них пятьдесят раз, слово «сердце» сто девятнадцать раз. Лишь изредка слово «сердце» мыслится в буквальном анатомическом значении…»

Ну, и так далее.

Чем обусловлено, чем оправдано введение этого анекдота в контекст истории о подруге Гёте? Да, ничем. Вообще ничем. Тогда зачем он здесь? А просто Кундере захотелось «пройтись» насчет «zagadochny russky dusha». Что ж, имеет право.

Русской «овладел» чех. Гм… почему не американец, не француз (французов-то, по крайней мере, у нас всегда любили)? А потому что очень хочется «отыметь» русских, потому что на самом-то деле на ментальном, так сказать, уровне, это русские (точнее, СССР, но для Кундеры – всегда «русские») «овладели» чехами (Чехословакией). Ущемленная национальная гордость заставляет хотя бы в фантазиях представить ситуацию шиворот-навыворот.

Ах, эти комплексы…

 

А между прочим, пятидесятипятилетний Кундера («Невыносимая легкость бытия») писал в сцене соблазнения своей героини:

«Этим прикосновением инженер указал на ее тело, и она осознала, что речь идет вовсе не о ней (о ее душе), а исключительно о ее теле».

Фраза – почти что дословно из анекдота.  Но героиня – чешка, и слова сказаны вовсе не в шутку (вот уж как раз тот самый китч). Ай-ай, так проколоться! Это называется наступить на собственные грабли.

 

Или вот, к примеру, кундеровские наблюдения над русским и французским национальными психотипами:

«Поскольку француз вечно неудовлетворен, оттого что не чувствует в груди горящего пламени, он с завистью и ностальгией взирает на страну Достоевского, где мужчины, подставляя мужчинам для поцелуя выпяченные губы, готовы зарезать того, кто откажется их поцеловать. Русский сентиментальный убийца найдет в Париже по меньшей мере сто двадцать адвокатов, жаждущих отправиться в Москву специальным поездом, дабы его защищать. К этому их принудит не сострадание – чувство слишком экзотическое и редко практикуемое в их стране – но абстрактные принципы, являющиеся их единственной страстью. Русский убийца, не имеющий о том и понятия, по освобождении помчится к своему французскому защитнику, чтобы обнять его и поцеловать в губы. Француз испуганно попятится, русский оскорбится, всадит ему нож под ребра, и вся история повторится, как та самая песенка о собаке и куске мяса».

В чем глубина этого многословного пассажа – предлагаю читателю разбираться самому.

 

Побродив в Сети, можно найти самые разные отзывы о Кундере: от истерически-восторженных дамских (с проклятиями по адресу «клеветников») до уничижительных мужских: «Да кто он вообще такой? Раздутая фигура».

Но в том-то и дело, что не раздутая. Неправда. Кундера – писатель, умеющий облечь интересные мысли в блестящую форму. Другое дело, что приготовленные им «блюда» могут быть небезопасны для потребителя. Если продолжить кулинарные сравнения, то, вот, скажем, устрицы – изысканная пища, но ведь и отравления устрицами бывают тяжелейшие. Читателю Кундеры желательно бы иметь сложившуюся систему собственных взглядов; в противном случае, он еще, пожалуй, уверится, что видеть трагическое в жизни – стыдно, что это пафос и китч, а смерть солдата в концлагере может быть смешной до колик в животе.

 

ВЗЫСКУЯ БЕССМЕРТИЯ

 

Кундера побаивался увлекаться гантелями – вдруг сердце не выдержит и он, чья любовь к Музилю всем хорошо известна (по крайней мере, сам он уверен, что известна), войдет в бессмертие, прославившись такой «эпигонской» смертью. Но бояться-то, оказывается, надо было совсем другого.

 

Мне жаль взыскующего бессмертия восьмидесятилетнего человека, так и не получившего безусловного подтверждения своего «недоносительства». Оказаться на старости лет облитым помоями – это ужасно.

И всё же какая-то закономерность тут прослеживается.

Мистическое помойное ведро, подвешенное на мистическом же тросе в вечности, двадцать пять лет назад усилиями самого Кундеры пришло в движение – на манер маятника Фуко, и теперь вернулось обратно.

Помните «говенную» историю, рассказанную в «Невыносимой легкости бытия»?

Яков Джугашвили не был, конечно, талантом – не потому ли кундеровское милосердие на него не распространялось? Но за что посмертно (и многотиражно) был облит помоями невинный и несчастный человек? За какие грехи принесен в жертву кундеровскому острословию?

Теперь помойное ведро, описав дугу, прилетело обратно.

«Кундера? Это тот писатель, который был стукачом? – Да нет, не был! – Да нет, был! – Да нет, не был! – Да нет, был! – Да нет, не был…»

Бессмертие.

Апрель 2010.

 


[1] Из романа «Бессмертие».

[2] Там же.

[3] Здесь и далее в цитатах жирный шрифт – мой (Е.К.)

* Курсив Кундеры.